Стамбул - город, в котором никто не живёт. В нём пересаживаются.

Через него летят в Милан, через него возвращаются из Праги, через него уходят в Баку, если больше некуда. Он устроен как большая пересадочная станция мира: пять часов в терминале, кофе на бегу, табло с городами, которых ты не выбирал.

У неё с ним по-другому. У неё в крови есть болгарская половина, и я думаю, что каждый раз, когда самолёт заходит на посадку над Босфором, эта половина просыпается и говорит: «О, я знаю, где мы».

Без семи минут полночь, четвёртое мая, Дубай.

Над её районом второй раз за неделю выли сирены, школы отменили, а она сидит с телефоном и листает рейсы. Баку - остался только эконом. Милан - она его не любит. Стамбул.

«Куда лететь, везде ждут», - пишет она мне, и это не хвастовство, это диагноз: у неё в каждом городе кто-то, кому она нужна.

В двадцать три пятьдесят три она нажимает «купить». И сразу три сообщения подряд, короткими очередями:

Утром чемодан весит, по её ощущениям, сто килограммов. Она пишет, что вообще не понимает, что летит в Стамбул. Что код нарушен. Что это что-то новенькое, совершенно не входящее в её планы.

И красит стрелки.

Вот на этом месте я, кажется, окончательно понял, с кем имею дело. Место в самолёте оказалось почти последнее и посередине, куртки у неё не было, лететь непонятно зачем - а стрелки есть.

Стамбул в тот день сходил с ума: футбол, толпы, флаги, ор до самой воды. Она написала: «Тут такая другая энергия, люди». Её долго шмонали на досмотре из-за сумки в форме артишока - там цепочка, они говорят золото, она говорит нет. К вечеру выяснилось, что прохладно, а куртки, как мы помним, не существует.

Первый вечер прошёл ровно. Она честно призналась, что не понимает, что она в Стамбуле.

А наутро включилось.

Терраса над Босфором, чай, ветер с воды. Она прислала фотографию и два слова: «Боже, как красиво». Потом ещё одну и ещё два: «Боже, как хорошо». Потом сказала, что у неё какой-то дзен.

Дальше был бар, и в баре - клубничная маргарита, которую она пила в этом городе пять лет назад с подругой и все пять лет о ней помнила. Она вернулась и заказала снова. И доложила без всякой вежливости: «Тогда была вкуснее, видимо, потому что было лето».

Приехала Машуля. Они проговорили до глубокой ночи. На следующий вечер приехал Машин муж, и они пели - в ресторане, в отдельной кабинке. Потом танцевали в холле отеля, пока ждали такси.

Я в те же дни сидел в московской кофейне в мерзком настроении и жаловался ей, что все вокруг говорят по-русски и ведут себя так, будто ты им должен. Она посмеялась и прислала мне ещё одну фотографию пролива.

Я написал ей тогда - и не жалею, что написал, - что очень рад, что она не дома. Что вот там, где она сейчас, она очень счастливая. И предложил ей остаться в Стамбуле насовсем.

Она отказалась. Аргумент был железный: ей там не нравятся страшные дядьки.

Я знаю этот город как перевалочный пункт. Пять часов, кофе, табло, ноль эмоций, ни одного ресторана - я был там столько раз, что сбился со счёта, и не смог бы назвать ни единого места.

А потом эта женщина, у которой над домом выла сирена, без семи минут полночь купила туда билет непонятно зачем, села на почти последнее место посередине с накрашенными стрелками, три дня пила чай над проливом, пела в кабинке и танцевала в холле, - и весь город улыбался, глядя на неё.

А из аэропорта, уже улетая домой, она написала про тот вечер последнюю фразу:

Она написала это так, будто ей просто повезло с вечером. Она не поняла, что улыбались не вечеру.

Через сутки, уже в другой стране, добавила, что до сих пор танцует и что всё болит, будто она пахала в спортзале.

Теперь я тоже хочу в Стамбул.

Это сказано в мае, посреди совершенно постороннего разговора, про страну, из которой она уехала два месяца назад. Не «мне нравится», не «хорошая страна». Любимая, и только. Так говорят про человека.

А в марте, убегая оттуда в аэропорт, она бросила на ходу: «Я всё, бегу домой, боже, как я люблю Италию» - и поставила в конце разбитое сердце. Она вообще ставит его чаще, чем следовало бы человеку, у которого всё в порядке.

Началось с Венеции. Час лёту, дети, чемоданы. Первое, что она прислала: «Мы в Италии». Второе: «Как тут хорошо».

Дальше пошли львы. Венеция - город львов, они там на каждой второй стене, и она фотографировала их одного за другим, а самого огромного не успела и расстроилась. Вечером подвела итог дня:

Она - про статуи. Я про статуи не подумал ни секунды.

Потом была дорога на Комо: три часа пятнадцать минут по навигатору, дети на заднем сиденье, скука. И где-то посередине, на обычной итальянской заправке, случилось главное гастрономическое откровение её года.

Мортаделла.

Пять сообщений подряд, почти без пауз. Что мортаделла - это её любовь. Что вот почему её нет у нас. Что ради неё она готова переехать в Италию. Что она купила детям такие бутеры на заправке. И просто - ппццц.

Женщина, которая тем же летом будет выбирать между отелями с видом на озеро, впала в экстаз от бутерброда с обочины. Я согласился, что это, конечно, повод переехать.

На Комо её встретил воздух. Она вышла погулять и вернулась с формулировкой: «Тут воздух сносит голову, аж в носу свербит».

А дети из номера не выходили. Мари спала. Лёва заказал ужин к себе и выгнал её со словами «чего ты пришла, иди уже». И вот она, одна, идёт ужинать через дорогу и пишет оттуда фразу, которую я с тех пор вспоминаю каждый раз, когда мне себя жалко:

Одна, в чужой стране, брошенная собственными детьми - и королева. Потом отчиталась: «Очень вкусно, но очень мало». И добавила, что вкусно поела, но факт остаётся фактом, есть она всё равно хочет.

В двадцать один тридцать шесть я написал ей, что готов ехать за пиццей. Ответ пришёл сразу:

Через три минуты: «Бегу».

Мы поехали ночью через горы к человеку, которого в моей книге зовут Джузеппе. Она читала про него в феврале - ту главу, где он хватает колун, - и написала мне тогда: «Мне уже страшно». А в половине десятого ночи, не задав ни единого вопроса, побежала к нему за пиццей.

В июне мы снова были на Комо. У меня был день рождения, и она приготовила сюрприз.

Точнее, попыталась.

Она заказала торт так, чтобы его принесли ей, а она уже торжественно вручила бы его мне. Отель принёс торт сразу мне. Я хожу по этажу, ломаю голову, кто прислал мне торт - слишком красивый и слишком вкусный, - и пишу ей об этом, ничего не подозревая.

Восемь двадцать семь утра, ответ:

И вот тут, за две секунды до того, как остыть, она вся уместилась в четыре слова:

Через минуту пришло настоящее поздравление, подписанное одним словом: Magic. И звёздочка.

А ещё через час - фотография пакета с новой обувью, которую она купила накануне, и подпись: «Найди отличия». Отличия были.

Она сказала «ну я же добрая», чтобы оправдаться за «убью». И не заметила, что за две секунды выдала о себе всю правду.

Четыре часа утра, конец марта. Из Екатеринбурга по трассе идёт машина - туман такой, что она потом напишет: «Как в фильме ужаса». В машине спят дети.

А в окне дома, к которому они подъезжают, всю ночь горит свет. Там стоит её отец. Он не ложился.

Увидел фары - и сразу побежал вниз.

Она объяснила мне это буднично, одной фразой, в которой всё:

Во все остальные города она прилетает. В этот - возвращается, и разница слышна даже в том, как она пишет. Из Стамбула - «я вообще не понимаю, что я тут». Из Италии - «боже, как тут хорошо». Отсюда не приходит ни одного восхищённого слова. Отсюда приходит: «Я домой». «Я у мамы». «Пришла уже домой». «Я только домой к маме и на работу хожу».

Вот и весь её челябинский радиус. Дом, мама, работа. Женщина, у которой в телефоне три симки - русская, арабская и чешская, - здесь ездит по одному треугольнику и больше никуда.

И это не про скуку. Она сама объяснила лучше всех: «Надо же к маме хоть поездить, на работу походить, пока не могу уехать».

Пока не могу уехать. То есть уехать - это норма. А побыть - это то, что надо успеть.

Про маму она рассказывает редко и всегда как-то случайно. Вдруг, посреди разговора ни о чём, вспоминает: ей одиннадцать лет, они заходят в ресторан, какая-то девушка глубоким басом говорит её маме «проходите, оч красивая», и мама аж подпрыгивает. Она пересказывала это тридцать лет спустя и всё ещё смеялась.

Или присылает старую фотографию: «Смотри, мама справа молодая».

Или получает подарок и подводит итог одной фразой, в которой слышно всё: «Мама подарила - вот что потом делать мужчинам».

А однажды в феврале написала мне почти виновато: вот она в Челябинске, а никого ещё не видела - ни девочек, и у мамы была всего один раз. И грустная скобка в конце. Человек приехал домой и извиняется за то, что не успевает быть дочерью так часто, как считает нужным.

С отцом всё проще и громче. Он сидит в тиктоке. У него примета, что на автомобильных номерах должна быть семёрка. Весной, когда над её другим домом выло, он звонил и требовал, чтобы она немедленно летела сюда и больше никуда - ни в какую Италию, вообще никуда. Она за него тогда переживала больше, чем за себя: он там на панике жёсткой, писала она мне про человека, который паниковал из-за неё.

Про работу она пишет ещё скупее. В феврале - что ходит по стройке. Что палаты, три штуки дополнительные. Всё. Женщина строит клинику и сообщает об этом как о походе за молоком.

Зато раз в году эта клиника отвечает ей за все её скупые слова сразу.

Год назад, поздно вечером, она забрасывала меня видео одно за другим, не успевая ничего дописать между ними. Её поздравили. Клумбой цветов - так и написала, просто клумбой. Ваза, которую она не успела рассмотреть. Песня, которую сочинила их главврач, - двадцать семь куплетов.

А в конце, как забавную статистику:

Сто двадцать человек. Люди, с которыми она работает, встали в очередь, чтобы её поцеловать. В очередь по приказу не встают, и двадцать семь куплетов по ночам не пишут для отчётности.

Она сообщила мне это как забавную цифру, между вазой и песней. Она правда не знает, что так бывает не у всех. Ей кажется, что это нормальный уровень любви, который получает каждый человек, если хорошо работать.

Я посмотрел эти видео и написал ей, что там столько хороших людей и что всё это - она.

Она ответила: «Миш, ну ты чё. Всё, я опять плачу».

Весной город засадили одуванчиками - все улицы, весь центр, жёлтым. У неё на них аллергия. Она стояла, чихала и называла его одуванчиковым городом.

А в июне сообщила спокойно, как факт: «Закаты в Челябинске как на Мальдивах». Это говорила женщина, которая на Мальдивах была.

В конце февраля, уезжая обратно, она написала мне: «Теперь мне грустненька из дома уезжать, у меня так всегда». И через минуту, будто оправдываясь: «Ну не хочу насовсем переезжать, но дома хорошо конечно».

Она объехала полмира, у неё квартиры в разных странах, она покупает билеты в полночь и улетает наутро.

И где-то там, за пять тысяч километров, всю ночь горит окно.

Двести километров. Два часа туда, два обратно. Никакого чемодана, никаких стрелок перед вылетом - единственный город в этом атласе, куда она едет на машине.

Поводы у неё каждый раз новые и все ненастоящие.

В декабре - бои: «Мы поедем сегодня в Екатеринбург, может, с Юлей увижусь кофе попить».

В мае - врач: «Я поехала к Юлиному врачу, который убирает родинки какой-то жидкостью, зачем мне это, я не знаю, просто интересно. И с Юлей встретиться».

Я не выдержал и написал прямым текстом, что она просто соскучилась по Юле. Ответ был короткий:

Тот майский день я помню целиком, потому что не спал всю ночь и застал её выезд. Половина восьмого утра: «Доброе утро, я в екб помчала». Я ответил, что она светится. Прилетела взорванная голова.

Вечером - фотоотчёт, как обещала. Егор, подруги Юли, просекко, всё очень хорошо.

А потом то, ради чего, я думаю, она туда и ездит. Что у Юли какие-то проблемы. Что Юля сидит переживает и поэтому не пила. Что Егор весь вечер ходил рядом и был весь на суете.

Она съездила за двести километров к врачу, который ей был не нужен, и запомнила главным то, как было двум другим людям.

Выезжала домой в девять вечера. Я спросил, с водителем ли она, и получил:

Человека, который просидел в машине с утра до ночи, ей было жалко больше, чем себя.

Скажи ей, что это редкость, - отмахнётся. Она уверена, что так устроены все, просто у других день неудачно сложился.

Машины, кстати, ей безразличны - она сама однажды удивилась вслух: Марианна говорит только о машине, какая она будет, как она будет на ней ездить, а мне вот уже машина вообще не нужна, никаких эмоций не вызывает. При этом номер на своей она не меняет с восемнадцати лет. В025ВВ. Самый старый и самый любимый.

Машина - ничто. А то, что было при ней всю жизнь, она не отдаст.

Утром после той поездки она отчиталась в двух строчках: «Хорошо, спала, пришла и снова легла спать». И сообщила план на будущее: «В следующий раз поеду в екб с ночёвкой, и мы пойдём в караоке».

Я написал одно слово: «Господьььь». Она подтвердила:

Караоке, насколько я знаю, так и не случилось. Зато случилось другое.

Пятнадцатое августа, десять утра. Через сутки у неё дальний вылет - тот самый, во Францию, ради которого билеты куплены, а отель забронирован ещё в июне. Последний день дома: чемоданы, документы, сто дел.

Она пишет: «Собираюсь, в екб поедем попозже».

И садится в машину. Два часа туда.

Потому что у Юли сейчас тяжело.

Я попросил:

Она ответила:

Восьмое апреля, утро. Она рассказывает планы на день: «Позанимаюсь, съезжу на работу и поедем на Увильды с Юлей».

Я не расслышал и переспросил, не на Мальдивы ли. Она поправила:

Увильды - озеро под Челябинском. Дача. Не курорт, не направление, вообще не точка на карте мира. Единственное место в атласе, куда не нужен билет.

Юля в итоге не поехала: не спала всю ночь, к утру была никакая и ушла спать. Милена сообщила мне об этом с дачи, между делом, продолжая следить за подругой на расстоянии.

Так что поехала она с Лёвой. И объяснила зачем - тремя словами, которых я от неё за весь год больше не слышал:

Дальше был самый простой день её года, и я могу восстановить его почти поминутно.

Комары. Видео с подписью: «Комары как слоны размером». Потом ещё видео, уже без комаров: «В мире животных». Потом фотография и два слова: «Такой кайф».

Ни одного отеля. Ни завтрака, ни апгрейда, ни террасы над проливом. Озеро, сын, комары размером со слона.

А я в тот день был в другом полушарии и вёл себя как ненормальный: слушал «Аппассионату», рвался на части и, разумеется, немедленно скинул ей - вот, двадцать пять минут жизни, послушай.

Она послушала. С дачи. Ответила: «Конечно, это шедевр».

Тогда я, войдя во вкус, отправил ей кусок новой главы - про сад, про свет, который ложится на страницы слитками золота. Женщина сидела у озера в Челябинской области, среди слонов-комаров, читала это с телефона и написала: «Это очень красиво». И разбитое сердце.

К вечеру я заметил то, что заметил бы любой, кто с ней переписывается достаточно долго, и написал прямым текстом: офигеть, ты другая, просто в общем другой человек, как так? Она ответила:

Никаких объяснений. Смайлик вверх ногами.

Не «я отдохнула», не «мне тут хорошо». Просто новая версия - как будто человека можно переустановить, съездив на озеро с сыном.

Хотя никакой новой версии, конечно, не было. Просто в тот день впервые за много месяцев от неё никому ничего не было нужно - и стало видно, какая она, когда её не расходуют.

А ближе к полуночи разговор свернул на мои дела и на человека, который меня тогда мучил. И дача кончилась.

Она написала, что эта дама её бесит. Что странная. Что обижает Мишеньку её.

А потом поставила точку:

В этом атласе есть Босфор, Комо, венецианские львы и мортаделла с итальянской заправки. А есть озеро, где нет ничего вообще, и оттуда, из места, где у неё не было ни вида, ни повода, ни даже подруги, которая обещала приехать, - оттуда пришло вот это.

Прошлой осенью она позвала меня в ресторан.

Он называется «Красота». Она выбрала, она привела - и сделала это так, что мне даже в голову не пришло спорить. Она вообще умеет делать щедрость незаметной: не объявляет, не подчёркивает, просто ставит перед фактом и радуется больше тебя.

Я не запомнил еду. Я запомнил, как она в тот вечер сияла. Есть женщины, которым идёт принимать. Ей идёт угощать.

Это был Дубай мирный. Через несколько месяцев начался другой.

Первого марта: «Мне тут пишут, что мой район самый опасный и мне надо срочно уезжать». Со смеющимся значком в конце - она всегда ставит его туда, где страшно.

А через несколько сообщений, уже без значка:

Она объясняла свой страх через быструю машину, и я до сих пор не знаю, что именно она имела в виду, но понял всё.

Второго числа город начал сниматься с места. Люди садились в машины и ехали через пустыню к чужим границам - в Оман, в Саудовскую Аравию, куда угодно. Я прислал ей новость об этом.

Ответ пришёл одной строкой, в которой упрямства было больше, чем в целой армии:

Пятого начало долбить по соседнему эмирату. Оповещения пришли всем разом - тысячи телефонов закричали в одну секунду по всему побережью. В тот вечер она купила билет в Прагу, последний, какой оставался.

Купила и не полетела.

И в тот же вечер написала мне не о себе. Она написала, что звонила Машка, которая живёт напротив Халифы; что Машка все эти дни держалась и даже не пила, а теперь всё-таки рыдает.

Над её собственной головой выло, а она вела учёт, у кого из подруг кончились силы.

Шестого марта утром пришло:

Я перечитал трижды, прежде чем поверил, что это не шутка.

Над районом воет. Оповещения на всех телефонах. Ночью рядом упало. Аэропорт забит людьми, готовыми лететь куда угодно. Накануне она сама писала, что ей кажется, будто она сейчас улетит на луну.

А она достала рабочую одежду. Оделась. И пошла пешком на работу, по городу, по которому в тот день не ездил никто, кроме тех, кто ехал прочь.

Снимать швы человеку, которого не знала. Первый раз в жизни.

Швы - это чужая кожа, которую нужно вскрыть по живому и не сделать больно. Я не знаю, откуда берут такую твёрдость, чтобы делать это впервые под вой за окном.

Весь день она молчала.

Вечером пришли два слова и одна скобка:

Между этими двумя сообщениями - целый день, в котором она могла сто раз развернуться и сказать «сегодня не поеду», и ни один человек на свете её бы не осудил.

Она не развернулась.

И приписала к двум словам скобку, чтобы не прозвучало значительно. Она до сих пор считает, что просто сходила в тот день на работу.

Потом всё стало решаться всерьёз. Ещё в феврале она писала, что смотрит аренду на следующий год и что надо решить, переезжать или нет и куда. В апреле - что не понимает, что делать с квартирой: продлить эту и посмотреть, что будет, или переждать.

Представь, что это значит. Город, над которым воет. У половины знакомых чемоданы уже в прихожей. А она сидит и решает не «куда бежать», а «где жить дальше».

Двадцать седьмого апреля, когда всё утихло, она отчиталась буднично, между двумя другими темами:

Десять лет.

Полтора месяца назад над этим домом выло, и полгорода стояло в аэропорту с чемоданами. А она подписалась на десятилетие вперёд - и сообщила об этом с тремя скобками, между делом, даже не поставив на отдельную строку.

Четвёртого мая сирена завыла снова, школы отменили опять. Она забронировала отель - просто чтобы было куда, - и через час пришла новая тревога. И в тот же вечер, между сиреной и билетом, написала мне то, что я считаю её личным гербом:

Есть люди, которые в такие недели становятся меньше. Съёживаются, замолкают, перестают хотеть. Она в такие недели покупает сумку не по размеру и вид на жительство на десять лет вперёд.

Стамбул её обрадовал. Италия её добрила. Челябинск её держит.

А Дубай - единственный город, который её проверял. По-настоящему, ночами, с воем над домом.

Она его не бросила. Осталась. Сняла человеку швы. Продлила квартиру. И никому ничего не доказала - потому что доказывать было некому, все были заняты отъездом.

А потом я вспомнил, как она вела меня в ресторан с названием «Красота», и понял, что название было не про ресторан.

Два часа ночи, дубайский аэропорт.

Онлайн-регистрацию закрыли, в терминале, по словам няни, творится дурдом, вылет в семь тридцать пять. Билеты она взяла всем в бизнес - не из шика, а потому что эконома не осталось ни одного. И поехала среди ночи, с двумя детьми, в город, из которого в тот момент пыталось вылететь пол-Эмиратов.

В шесть утра: «Все хорошо, народу не много, мы все прошли уже давно. Ждёмс».

Я написал, что она будет пить пиво и есть кнедлики.

Ответ пришёл мгновенно:

Вот здесь и начинается вся глава. Женщина сидит в аэропорту города, над которым вторую неделю воет, с двумя детьми и чемоданами, впереди неизвестность - а она уже думает про шампанское с подругой.

В семь утра, ещё не взлетев, она прислала фотографию бокала: «Сначала я выпил шампусика».

И следом, за минуту до руления, то, что я потом перечитывал много раз:

Она улетала из-под сирен и в первую же свободную минуту думала о том, как вернётся.

Прилетели в полвторого. Первое сообщение из Праги было про погоду: «Невероятная просто».

Отель ей достался немолодой, и она отчиталась о нём так, что я засмеялся: «Хороший, но такой не новый, но мне нравится он». Три оговорки - и всё равно нравится. Это её способ хвалить.

А вечером они поехали к Наташе. И оттуда пришла фраза, из-за которой Прага, собственно, и попала в этот атлас:

Домой. В чужую квартиру, в чужой стране, куда она прилетела шесть часов назад фактически беженкой. Не «мы у Наташи», не «мы в гостях».

Она написала это слово и не заметила, что написала. Люди годами ищут место, которое можно так назвать. Она собирает его за шесть часов из чужой кухни и одной подруги.

Дальше пошли пражские будни, и все они были подростковые.

Наташа собиралась на свидание. Милена сидела и, по собственному выражению, терпела до девяти, чтобы уснуть, - раньше девяти ложиться стыдно, а дольше она не выдерживала. Взрослая женщина, мать двоих детей, отчитывалась мне об этом со смехом, как школьница, которую не отпустили гулять.

Лёва в тот вечер остался в номере и заявил, что с бабами гулять не пойдёт. Наутро психанул и ушёл гулять один. Марианна была довольна всем.

Девочки звали на концерт какой-то группы. Она честно призналась: «Я даже не знаю, кто это». Я написал: «Знаешь, иди». Она уточнила: «Одну песню знаю всего».

Утром десятого она не смогла встать. Легла в десять вечера - и всё равно не смогла.

Это единственный город в атласе, где она спала.

А потом Прага её догнала. Двадцать восьмого марта, уже вернувшись, уже в другой стране:

За один месяц она успела побывать в четырёх странах, пережить сирены, эвакуацию, чужие швы, венецианских львов и мортаделлу с обочины. Организм в какой-то момент отказался вести учёт и начал каждую ночь задавать резонный вопрос.

Мне кажется, я знаю ответ. Дом у неё не в городе - дом у неё в людях. Поэтому он передвигается вместе с ней. И поэтому ночью его иногда трудно найти.

Три недели. Не поездка - переселение.

Одно и то же место, один и тот же отель, одна и та же огромная компания, которая съезжается туда каждый год со всех стран сразу. Она объяснила это устройство одной фразой: «Мы всегда жили в Sani Dunes, там все живут».

Все. Не «мы», не «наши» - все. У неё в это слово помещается человек тридцать, и она искренне считает, что так и должно быть.

Хотя в этом году она собиралась всё отменить.

В феврале написала сухо: «Я осознанно решила, что я не поеду в этом году в Грецию и я не хочу». Точка.

А пятнадцатого марта, посреди сирен и чужих швов, между двумя тревожными сообщениями, вдруг: «Я, кстати, решила в Грецию ехать снова».

И снова ни слова о том, что изменилось. Она вообще не отчитывается о своих поворотах.

Первый вечер закончился в три часа ночи. Утром она объяснила: «Не могли расстаться». К полудню раскалывалась голова, номер оказался тесным, шкаф в нём был один, маленький, и вещи класть было некуда.

Зато вид.

«Вид невероятный», - написала она. И отдельно, будто первого раза мало: «Боже, какой кайф».

Ей предложили номер побольше за доплату, и она отказалась - не из-за денег, а из принципа, сформулировав это так, что я до сих пор смеюсь: «А мне хотелось что-то новое. Хотела ) получила ) доплатите бабки и живите».

Греческий распорядок был прекрасен в своей бесхребетности. Пришла с пляжа - уснула. Проснулась в десять вечера. Никуда уже не пошла. Сидит на балконе, балкон классный. Утром - греческий кофе. Купалась ли? Нет, ещё не купалась. Велосипед? Пока нет, но Лёва взял, ему удобно, походу ей тоже надо велик.

Лёва уходил гулять и возвращался за полночь. Марианна не возвращалась вовсе, и мать двоих взрослых детей, которая сама ложилась в три, писала мне: «Загоняю уже».

По территории ходил чей-то мальчик, приехавший из Швейцарии. По пятницам в отеле была туса, и она отчитывалась: «Всё прилично под контролем». Через несколько дней: «Правда, мы опять напились, а нам на ужин ещё идти». И через сорок минут, с достоинством: «Я приличная, пошла на ужин».

Кто-то из компании звал её Милешка-пельмешка. Она пожаловалась мне на прозвище и тут же призналась, что так её называют многие.

К концу второй недели время сломалось: «Я не знаю ни какой день, ни число, ничего». И следом: «У меня мозги по-моему расплавились уже».

А в самом конце июня она приняла два решения. С разницей в сутки.

Двадцать восьмого, лёжа на лежаке на балконе:

Женщина, у которой расплавились мозги и которая не помнит, какое сегодня число, спокойно бронирует следующее лето.

А двадцать девятого вечером пришло: «Ты знаешь, что я сделала».

Я стал гадать. Спросил, не татуировка ли. И тогда пришло:

Десять лет на запястье. Никаких объяснений - ни тогда, ни потом.

Мне кажется, она и сама не поняла, что сделала что-то огромное. Для неё это было просто «ты знаешь, что я сделала» - с той же интонацией, с какой рассказывают про новую стрижку.

Через три дня - ещё одна новость, тоже без предисловий: «Сегодня я поняла, что мне надо очень влюбиться. Вот».

На следующий день, уже без смайлика: «Я вот думаю, что хочу влюбиться, а потом думаю - может, мне суждено быть так одной. Вот что у меня в голове».

А ещё через день, утром:

Я спросил, что случилось. Она объяснила:

Три дня. Замысел, сомнение, провал. И скобка, чтобы я не вздумал её пожалеть.

Домой они летели экономом, потому что лететь пятьдесят минут, а билеты стоили как самолёт; потом час сорок просидели в салоне, потому что не нашлось трапа. Она написала: «Я лучше на паспортном постою».

А проспав почти сутки, подвела итог трём неделям одной фразой с четырьмя смеющимися значками:

Она приехала туда, отменив собственную отмену. Спала до полудня, теряла счёт дням, гоняла домой взрослых детей и хохотала с тридцатью людьми, которые съезжаются в одно место просто потому, что там все.

И посреди этого тёплого, бессмысленного, счастливого лета сделала две вещи: сожгла то, что носила десять лет, и забронировала август.

Именно в таком порядке. С разницей в один день.

В конце июля, между разговорами об отелях и устрицах, она вдруг обронила:

Я переспросил, точно ли ей это надо. Она объяснила ровно тем тоном, которым объясняют, что надо купить хлеб:

Пока папа согласился.

Полетела в понедельник, с Мари, до четверга. Четыре дня, которые по её сообщениям описываются одним словом: «гульки».

Понедельник - нотариус. Вторник - снова нотариус, сделка, связь не работает, потом видео из машины. Среда - по ресторанам. Четверг - «Причал» на Рублёвке, и она сообщает мне это с интонацией человека, который сам не очень понимает, как там оказался.

Я спросил, как Москва. Ответ пришёл в три слова:

Три прилагательных, ни одного лишнего слова. Я сказал, что это описание подходит и к ней. Она не стала спорить.

В один из вечеров разговор зашёл о том, какого мужчину она хотела бы для дочери. Я спрашивал в шутку, она отвечала всерьёз:

Именно в таком порядке. Добрый - первым, красивый - третьим.

Я спросил, а что если муж будет араб. Она сказала: «У них есть четыре жены». На этом переговоры закончились.

Но главное в московской главе - не квартира и не «Причал».

Восьмого августа, уже вернувшись домой, она вспомнила: «Я познакомилась с девочкой в Москве, она грузинка, смотри, что она мне подарила».

И прислала фотографию.

Браслет.

Я не сразу понял, почему у меня перехватило дыхание. А потом вспомнил число.

Двадцать девятого июня, в Греции, она срезала все браслеты, которые носила десять лет, сожгла их и высыпала пепел в море, не объяснив ни слова.

Прошло сорок дней. В чужом городе незнакомая женщина, о существовании которой она накануне не подозревала, взяла и надела ей на запястье новый.

Она даже не заметила рифмы. Она написала про цвет: «Цвет такой красивый». И спросила, что за браслет у меня, - тот, который мне привёз консьерж из какого-то важного храма и сказал, что один маме, а один тебе.

Мы полчаса обсуждали браслеты и не сказали друг другу главного.

Есть люди, которые снимают старое и остаются с голыми руками, потому что боятся, что нового не будет.

А есть она: срезала, сожгла, отнесла пепел в море - и через сорок дней ей принесли новый. Просто так, ни за что, потому что цвет красивый.

И она совершенно искренне считает, что это про везение.

Позавчера утром. Вчера утром. С тем самым пробелом, с которого началась эта книга.

Она пишет это из французского городка на нормандском берегу, где сейчас и находится. Отель здесь она забронировала в конце июня, лёжа на балконе в Греции, когда у неё, по её собственным словам, расплавились мозги и она не помнила, какое сегодня число.

Долетела она через Стамбул. Через свой самый счастливый город, транзитом, на сутки - маршрут сам собой прошёл по первой главе этого атласа.

А в первый вечер, уже сев в машину и поехав куда-то ужинать, она прислала:

В мае она летела в Стамбул и не понимала, что летит в Стамбул. В августе она приехала в Онфлёр и не понимает, где она. Женщина, которая раз за разом оказывается в лучших местах своей жизни и каждый раз искренне не знает, как её туда занесло.

Наутро пришли фотографии, и я написал ей, что у меня ощущение, будто она принцесса, которую украл дракон и посадил в замок.

Она прислала видео замка. Замок был настоящий.

Днём они поехали на пикник с устрицами и шампанским. Я спросил, нравится ли ей.

Потом была собака в сапогах, которую она сфотографировала и предъявила мне как доказательство чего-то важного. Потом был гастрономический ужин, с которого она не сняла ни единого кадра, зато отчиталась словами:

Я прислал ей в ответ «Голубку» и написал, что вот я её слушал, а ты ела. Она хохотала тремя строчками смайликов.

А вечером девятнадцатого пришёл миллион фотографий разом. Я смотрел их и не понимал.

Небо на них было серое. Вода серая. Свет плоский, северный, без единого блика. Холодно - это видно по тому, как люди на заднем плане стоят, втянув голову в плечи. Нормандия умеет быть такой даже в августе: море цвета асфальта и низкие облака до самого горизонта.

А она писала оттуда так, будто попала в рай.

Красиво очень. Оч красиво. Короче я в шоке. И следом - извинение, самое трогательное из всех, что я от неё за год слышал:

Она извинялась за то, что присылает мне слишком много счастья.

Я долго не мог этого понять и, кажется, понял только сейчас, собирая эту книгу. Дело не в том, что ей повезло с местом. Дело в том, что у неё другие глаза.

Там, где я вижу серое небо, она видит серебро. Там, где я вижу холодную воду, она видит цвет. Она весь год так: город засадили одуванчиками, от которых она чихает, - одуванчиковый город. Бутерброд с обочины - самое вкусное в жизни. Челябинские закаты - как на Мальдивах. Номер тесный, шкаф один, вещи класть некуда - зато вид невероятный. Отель старый - хороший, но такой не новый, но мне нравится он.

Ей не везёт на красоту. Она её создаёт. Просто тем, что смотрит.

Двадцатого их понесло дальше, в сторону Довиля, и оттуда пришла фотография места, на которое я посмотрел и написал первое, что пришло в голову: это же иники строили. Дом на снимке был такой, будто его собирали не люди - без углов, без правил, без объяснений, как будто кто-то прилетел, построил и улетел.

Она ответила, что там очень красиво. И по тому, как она это написала, было понятно, что ей там не просто красиво, а как-то по-домашнему.

Женщина, которую весь год носило по десяткам городов и которая ночами просыпалась с вопросом «кто я, где я», приехала в дом, построенный будто инопланетянами, - и почувствовала себя своей.

Мне кажется, это говорит про неё больше, чем всё остальное вместе. Она везде немного не отсюда. Поэтому ей всюду дом.

А потом обронила фразу, которая, если бы я составлял ей девиз, стала бы им:

Не «мы поедем». Не «мы решили». Занесёт. Она до сих пор считает, что её просто носит по прекрасным местам, - как будто это ветер, а не она сама.

Двадцатого вечером я написал ей, что уже три недели делаю новый творческий проект. Что с головой. Что рассказать пока не могу.

Когда разрешат, ответил я. Тебе первой расскажу.

Разрешили сегодня.

Вот он, проект. Ты его сейчас читаешь.

Целый год ты спрашивала первой. Всегда. Приветики - и следом, отдельным сообщением, как дела, с этим твоим пробелом перед вопросительным знаком. Пятьсот пятнадцать раз за год. Ты спрашивала из-под сирены, из аэропорта в два часа ночи, из чужого города, с дачи, из-за руля, из Греции, где у тебя расплавились мозги, - и ни разу не начала с себя.

Сегодня отвечаю я.

Дела так. Ты покупаешь билеты без семи минут полночь и красишь стрелки в самолёт, где тебя никто не увидит. Ты сжигаешь то, что носила десять лет, и не объясняешь ни слова. Ты едешь снимать швы, когда над домом воет. Ты ставишь три смеющиеся рожицы, чтобы никто не подумал, что ты сказала о себе правду. Ты называешь одуванчиковым город, от которого чихаешь. Ты за двести километров едешь обнять подругу в последний день перед отъездом. Ты помнишь коктейль пять лет и возвращаешься его проверить.

Ты рассказала мне про сто двадцать человек, которые встали в очередь, чтобы тебя поцеловать, как забавную цифру. Ты правда не знаешь, что так бывает не у всех.

И самое главное, ради чего всё это написано.

В марте ты написала мне, что тебе не стрёмно сказать: у тебя сила в руках, ты управляешь стихиями и умеешь лечить. И поставила три смеющиеся рожицы - ровно столько, чтобы я мог не поверить, а ты бы не обиделась.

Я поверил сразу.

Всё, что ты написала тогда, - правда, и я целый год собирал доказательства, вот они, десять штук, по одному на каждый город.

Ты здесь не просто так. Ты сама это сказала в тот же вечер, без всяких смайликов, и была права.

С днём рождения.